ВОСПОМИНАНИЯ О К-56 КАЛОШИН Ю.И. Капитан 2-го ранга в отставке<br>Юрий КАЛОШИН<br>в 1973 году командир БЧ-1 К-56.

 
Капитан 2-го ранга в отставке
Юрий КАЛОШИН
в 1973 году командир БЧ-1 К-56.
 

14 июня 2013 года минуло 40 лет с той памятной ночи с 13 на 14 июня 1973 года, которая для всех участников, их семей и родственников навряд ли когда-нибудь будет стёрта из памяти. Для кого-то это был рубеж между жизнью и смертью, для других – это была ночь, перевернувшая жизнь, но, ни у кого эти короткие минуты, а, может быть, даже секунды не остались бесследными.

За эти сорок лет мало кого встречал из своих бывших сослуживцев по К-56, но зато прочёл немало окололитературных опусов о трагедии, которая произошла той памятной ночью. Чего только там не было: и не существующие фамилии, и искажённые события, а главное много грязной лжи и инсинуаций в адрес погибших и оставшихся в живых членов экипажей. Особо отличался корреспондент газеты «Красная звезда» Н.Черкашин. Но я не буду заниматься обвинениями, это не моё дело. Единственное что хотелось бы отметить, так это во всех воспоминаниях почему-то в основном говорят о действиях членов второго экипажа К-23 и замалчивают, что там был основной экипаж - экипаж К-56, а их было более 80% от общего числа.

В своих воспоминаниях я просто опишу события так, как я их видел, а я по долгу службы, являясь командиром БЧ-1 (штурманской боевой части) экипажа К-56, находился в центре событий.

Итак, незадолго до этого выхода мы вернулись с моря и нам была поставлена задача обеспечить ракетную стрельбу второго экипажа подводной лодки К-23, для чего к нам был прикомандирован ГКП второго экипажа К-23 во главе с командиром капитаном 2-го ранга Л.Хоменко.

Таким образом, на борту К-56 при выходе в море было около полутора экипажей, а именно:

– первый экипаж К-56 во главе со своим командиром капитаном 2-го ранга А.И.Четырбоком;

– ГКП второго экипажа К-23 во главе со своим командиром капитаном 2-го ранга Л.П.Хоменко;

– офицеры штаба 26-й дивизии подводных лодок во главе с заместителем командира дивизии капитаном 1-го ранга Л.Ф.Сучковым;

– гражданские специалисты (два человека), обеспечивавшие ракетную стрельбу.

Я сейчас точно не помню всех, кто из офицеров экипажа К-56 не пошёл в море. Точно знаю, что в море не пошёл старший помощник командира капитан 3-го ранга Горохов Г.Д. и командир ЭНГ БЧ-1 старший лейтенант Бормотов А.А. Я тоже наделся, что не пойду в море, но по решению флагманского штурмана 26-й дивизии капитана 2-го ранга Студенецкого Г.П., чтобы не передавать материальную часть дважды в течение двух недель, мне было приказано идти в море. Я должен был обеспечивать кораблевождение совместно с офицерами БЧ-1 второго экипажа К-23: командиром БЧ-1 старшим лейтенантом Михайловым Ю.Г. и командиром ЭНГ БЧ-1 лейтенантом Лукьяном Федчиком. Единственно, непосредственно во время ракетной стрельбы я выполнял вспомогательные функции так как выполнял стрельбу ГКП второго экипажа К-23.

Вот таким составом ориентировочно 4-5 июня 1973 года мы вышли в море. Стрельба была не простой и кроме того она затянулась из-за погоды, так что к окончанию стрельбы все изрядно устали. Так как я непосредственного участия в стрельбе не принимал, а только оказывал помощь, после окончания стрельбы и объявления результатов предложил помощь Михайлову и с его согласия заступил на штурманскую вахту, сделав соответствующую запись в навигационном журнале. Это была середина дня 13 июня 1973 года. Значительную часть времени перехода при возвращении в базу шли в тумане при работающей радиолокации.

В 00.00 14 июня 1973 года я сдал вахту, по-моему, командиру ЭНГ лейтенанту Федчику, а сам пошел отдыхать к себе в каюту командиров боевых частей, расположенную на нижней палубе второго отсека. Как потом оказалось, к моему счастью, на моей койке отдыхал заместитель флагманского штурмана 26-й дивизии капитан-лейтенант Анатолий Федорович Игнатович. Он лежал, читал книгу и попросил меня поискать место для отдыха. Пройдясь по второму отсеку и, заглянув в гиропост ЦП, я вернулся в штурманскую рубку и опять, приняв штурманскую вахту у лейтенанта Федчика, отправил его отдыхать. До базы оставалось примерно четыре часа хода. Мы шли рекомендованным фарватером и приближались к зоне кругового движения при повороте в залив Находка.

Для того, чтобы было более понятно дальнейшее течение событий я прилагаю фотографию карты района нашего движения на подходе к мысу Поворотный.

Пояснения к карте района, где произошла авария:

– пунктирными линиями показаны границы рекомендованных курсов и зон разделения.

Мы шли курсом 245, приближаясь к зоне разделения и повороту на курс 270. Цель вышла из залива Находка и вместо перехода на круговое движение повернула влево и около мыса Поворотный вошла в зону разделения, направившись на перерез нашего курса.

Приняв вахту, я поднялся на мостик, определил визуально своё место, был отлично виден маяк на мысе Поворотный. Мы шли своим рекомендованным курсом, скорость хода составляла 13 узлов, невязка по результатам обсервации составила два кабельтова и мы не вышли за пределы рекомендованного фарватера. Курс нашего движения проходил между зоной разделения прямого и обратного движения слева и зоной разделения около мыса Поворотный справа.

Зона разделения - зона, пересечение которой при выходе из залива Находка запрещено. Обязательным является круговое движение, нанесённое на навигационную карту ещё при ее издании.

После обсервации я спустился в штурманскую рубку, нанёс место на карту и сделал соответствующую запись в навигационном журнале. После этого поднялся на мостик перекурить. На мостике находились старший помощник командира второго экипажа К-23 капитан 2-го ранга Петров, вахтенный офицер и рулевой сигнальщик. Я пристроился под козырьком около выносного индикатора кругового обзора (ВИКО) радиолокатора и закурил. Несколько минут назад я делал определение места и была полная видимость - маяк на мысе Поворотный был как на ладони, а тут вошли в полосу тумана, который наполз справа от мыса Поворотный.

Только успел я выкурить сигарету как раздался доклад сигнальщика: «Ходовые огни справа! Дистанция 2-3 кабельтова!». Капитан 2-го ранга Петров отреагировал практически мгновенно и прозвучала команда: «Аварийная тревога! Обе турбины реверс! Руль лево на борт!».

Я буквально слетел вниз в штурманскую рубку (не помню, чтобы я когда-либо так быстро спускался по трапу). Указатель скорости лага показывал скорость 5 узлов вперёд, турбины работали обе назад, время было 01 час 03 минуты 14 июня 1973 года и в этот момент произошёл удар в правый борт. Всё это я зафиксировал в навигационном журнале, сделал отметку на навигационной карте и по моей команде в гиропосту сделали отметку на курсограмме. Прибывший по аварийной тревоге помощник флагманского штурмана капитан-лейтенант Игнатович Анатолий Фёдорович изъял у меня навигационный журнал, навигационную карту и ленту курсографа. Курсограф на переходе работал постоянно, в том числе и в момент столкновения. Все эти документы с сопроводительным письмом были направлены в прокуратуру и я их больше никогда не видел.

В связи с реверсом и крутой циркуляцией, а также сбоем по электропитанию, выбило из меридиана оба гирокомпаса, таким образом, мы потеряли ориентирование.

Не берусь достоверно описывать всё, что происходило в центральном посту, до меня доходила обрывочная информация о состоянии дел в аварийных отсеках первом и втором и отдельные команды. Я отлично сознавал, что произошло, но я должен был выполнять свои обязанности.

До базы оставалось примерно 4 часа хода при скорости 14 узлов и в сложившейся ситуации командиром (по-моему, это был капитан 2-го ранга Л.Хоменко.) было принято, на мой взгляд, единственно верное решение – искать мель удобную для посадки, тем более, что мы находились недалеко от берега.

В это время в штурманской рубке мы работали уже втроём:

– командир БЧ-1 экипажа К-56 капитан-лейтенант Калошин Ю.И., непосредственно нёс штурманскую вахту с 00ч.00м. 14.06.73года;

– командир БЧ-1 второго экипажа К-23 старший лейтенант Михайлов Ю.Г.;

– командир ЭНГ БЧ-1 второго экипажа К-23 лейтенант Л.Федчик.

В гиропосту штурманские электрики под руководством старшины команды гвардии мичмана Мированного Н.Я. ускоренно вводили гирокомпасы в меридиан.

Достаточно быстро в лоции было найдено описание места удобного для посадки на мель. Это была бухта за мысом Гранитный в районе озеро Песчаное.

В этот момент лодка находилась ориентировочно на траверзе мыса Гранитный. По описанию лоции бухта имела пологое песчаное дно, то есть можно было без опасности посадить лодку на мель. После доклада командиру было принято решение идти в бухту за мысом Гранитный и для этого было запрошено наведение у БПК «Владивосток». Довольно быстро были введены в строй радиолокация и гирокомпасы, так что непосредственно посадку на мель уже проводили по своим данным.

Используя наведение «Владивостока», мы пошли к мысу Гранитный для посадки на мель. Все отлично понимали, что посадка на мель – это единственная возможность спасти подводную лодку и, естественно, экипаж. Примерно через полтора часа мы вошли в бухту и мягко сели на мель.

В этот момент ни у кого уже не было надежды на то, что во втором отсеке кто-то остался в живых. Поэтому надо спасать людей из первого отсека. Сразу после посадки на мель был вскрыт люк первого отсека и вывели людей, все были живы, последним вышел командир отсека командир БЧ-3 экипажа К-56 старший лейтенант Криворотов В.К.

После этого вскрыли съёмный лист второго отсека и начали доставать тела погибших. Я не был непосредственным участником этих операций и, может быть, поэтому весь трагизм произошедшего дошёл до меня, когда я увидел аккуратно уложенные завёрнутые в одеяла тела друзей-сослуживцев на носовой надстройке.

Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Память о погибших товарищах меня не покидала никогда. Я дорожил товарищескими отношениями со многими из них, наверное, в своей жизни я не встречал больше такого дружного коллектива. Но с особым уважением я относился к командиру БЧ-5 капитану 2-го ранга Пшеничному Леониду Матвеевичу. Как-то так получилось, что с приходом в дивизию он предложил мне жить с ним в одной каюте, поставив единственное условие – я не должен курить в каюте. Я дал ему это обещание и выполнил его.

С утра в бухте начали собираться различные корабли, прибыла комиссия из Владивостока и началось первичное разбирательство. Комиссия состояла из: командующего Тихоокеанским флотом адмирала Смирнова Н.И., заместителя командующего Тихоокеанским флотом вице-адмирала Маслова В.П., флагманского штурмана Тихоокеанского флота контр-адмирала Бородина Э.С. и первого секретаря Приморского крайкома КПСС Ломакина В.П.

Вызывали всех, кто тем или иным образом участвовал в управлении кораблём. Это были командиры, старпом, вахтенные офицеры, вахтенные механики, попал в число вызванных и я. Вопросы задавали разные, естественно, касавшиеся моих обязанностей. Но один вопрос меня обескуражил. Не помню, кто точно задал этот вопрос, но, по-моему, Ломакин. Он спросил меня – кто сообщил моей семье в Барнаул, что я погиб. Естественно ответа на этот вопрос я в тот момент не знал. Кстати, перед выходом в море я отправил свою семью в Барнаул. Но этот частный момент непосредственного отношения к событиям на К-56 не имеет.

За время стоянки на мели из аварийного отсека достали всех погибших и отправили их в пос. Тихоокеанский, с помощью спасательного судна завели понтоны под носовую часть лодки и подготовили корабль к переводу на СРЗ-30 в бухту Чажма для постановки в док. Далее, в сопровождении охранения и при участии аварийно-спасательных сил флота подводную лодку отбуксировали в бухту Чажма и обеспечили постановку в док.

После постановки в док значительную часть офицеров отпустили домой, но мне пришлось ещё задержаться. Была создана комиссия под председательством старшего помощника командира экипажа К-56 Горохова Г.Д., в которую вошёл и я, для поиска шифровальных документов и документов секретной части, так как пост СПС и каюта секретчика находились во втором отсеке. Так что я оказался в числе первых людей, вошедших в аварийный отсек после его осушения в доке.

Когда мы вошли туда – зрелище было страшное: сорванная с фундаментов мебель в том числе и стол в кают-компании офицерского состава, а он имел весьма внушительные размеры и мощное крепление, висела на проводе труба аварийного телефона, по которой произнёс свои последние слова командир БЧ-5 капитан 2-го ранга Пшеничный Л.М. Сейчас мне всё это трудно вспомнить в деталях, но и тогда сразу после выхода из отсека я бы не смог всё назвать.

В течение нескольких часов мы искали документы и, к счастью, все они были обнаружены. Только после этого я получил возможность сойти на берег.

19 июня состоялись похороны. Траурная церемония состоялась в Доме Офицеров Флота (ДОФе), а похороны, на кладбище в посёлке Тихоокеанский. Тяжёлое это было зрелище, много родственников, горе, слёзы.

После похорон я получил возможность уехать в отпуск и подводную лодку в посёлок Большой Камень на завод «Звезда» переводили без моего участия.

В конце июня меня, как и многих других членов обоих экипажей, стали вызывать для допроса в прокуратуру.

После прибытия из отпуска я опять был вызван в прокуратуру ТОФ в городе Владивостоке и допросы с перерывами продолжались с начала сентября и до первых чисел ноября. Следствие вёл майор юстиции Петров и два эксперта из Дальрыбвтуза, ни одного военного эксперта в следствии участия не принимало. На допросах побывало немало как членов нашего экипажа, так и второго экипажа К-23. Чаще всего я встречался в прокуратуре с капитаном 2-го ранга Петровым В.А., старшим помощником второго экипажа К-23. Это объясняется тем, что он в момент столкновения был вахтенным командиром, а я нёс штурманскую вахту.

Допросы продолжались циклами по два - три дня с 9.00 до 20.00, а иногда и позже. Приходилось жить в гостинице Приморье рядом с прокуратурой. Собственно весь допрос сводился к бесконечному решению задач на маневрирование, якобы, по данным БПК «Владивосток». Результаты решения задач последовательно подводили к выводу о том, что мы совершили поворот вправо до обнаружения цели и, таким образом, вышли с рекомендованного фарватера. Записи в навигационном журнале и навигационная прокладка этого не подтверждали, но, по мнению следователя и экспертов это были субъективные данные, а мои просьбы посмотреть курсограмму оставлялись без внимания. Такие двух-трёх дневные изнурительные допросы, повторяющиеся через 10-15 дней подводили к мысли, а, может быть, и был этот злосчастный поворот. Но признание поворота означало признание моей вины и не только моей. Для того, чтобы понять ситуацию и убедиться, что поворота не могло быть достаточно взглянуть на карту, участок этой карты я специально прилагаю с небольшими пояснениями. Если бы мы совершили поворот вправо, то цель («Академик Берг») должна была бы появиться слева и, кроме того, мы должны были приближаться к берегу с заходом в зону разделения около мыса Поворотный. Это противоречит всякой логике и, наконец, отсутствие поворота всё-таки удалось подтвердить о чём я скажу чуть позже.

Помогли мне укорениться в своей позиции два события и развеять сомнения два события:

– подсказка моего очень хорошего друга о правах и обязанностях как моих, так и прокуратуры;

– господин случай.

При возвращении на корабль после очередной серии допросов мне пришло в голову, что на корабле имеется второй объективный регистратор-самопимец – самописец эхолота, который работал непрерывно на переходе.

Целую ночь командир ЭНГ старший лейтенант Бормотов А.А., старшина команды штурманских электриков мичман Мированный Н.Я. и я потратили, чтобы наложить на эхограмму шкалу времени, курса и скорости. После этого мы единодушно пришли к выводу, что мы шли чётко по фарватеру и поворотов не совершали. В этих расчётах нам помогли записи механиков и штурманских электриков.

После окончания расчётов я доложил наши результаты исполняющему обязанности командира старшему помощнику капитану 3-го ранга Горохову Г.Д. и получил разрешение на поездку во Владивосток и на следующий день я был в прокуратуре. Нашего следователя не было на месте и документы у меня принял другой следователь. Он оформил протокол приёма вещественных доказательств, один экземпляр которого отдал мне. Получив документы, я вернулся на лодку.

Примерно неделю меня не вызывали, но потом пришла телефонограмма и я убыл во Владивосток. На этот раз моё нахождение в прокуратуре было недолгим, меня в достаточно резкой форме пытались обвинить в подлоге и неправильном оформлении документов, но из этого ничего не вышло.

Таким образом я считаю нам удалось доказать, что поворотов мы не совершали и своими действиями не способствовали произошедшему.

В этот же день я вернулся в часть и больше меня, да, по-моему, и других в прокуратуру больше не вызывали – это было в начале ноября 1973 года. Этот протокол приёма вещественных доказательств я хранил у себя очень длительное время. Так для меня формально закончились эти события, но из памяти, как у меня, так и у других я думаю, они не уйдут никогда.

Приношу свои извинения тем, чьи имена, отчества или воинские звания я не называю или указал неверно. Некоторых я не знал, а другие просто забылись за сорок лет.

1 ноября 2002 года, находясь в командировке на ДВЗ «Звезда», посетил могилы наших товарищей. Памятник и могилы в достаточно приличном состоянии.

Правда в предыдущий день прошёл снег и ещё никто не успел почистить, но общее впечатление, что могилы не заброшены.